.: Поиск :.
-
.: Случайные фото :.
.: Партнеры :.
.: Рубрики :.
.: Страницы :.
Покойник виноват
(Посвящается горячим охотникам)
«De mortuis – aut nihil, – aut bene», говорит хорошая латинская пословица, но в мире есть люди, которые не только не придерживаются этого правила, но даже готовы свалить всякие вольные и невольные вины на отошедшего туда, где нет печали, нет вздохов… Самооправдание не только какими-нибудь мало-мальски подходящими обстоятельствами, но даже всевозможной чертовщиной, глубоко лежит в человеческой натуре, и людей, сознающих прямо свои ошибки, весьма немного, поэтому-то нет ничего удивительного, что и Владимир Александрович Свеклин не принадлежит к разряду этих людей.
Свеклин принадлежит к разряду людей, ничем не выдающихся, обыкновенных смертных, тружеников, Человек он хороший, деятельный и дельный становой пристав. Ни в натуре его, ни в наружности, нет никаких выделяющихся резкостей, хотя при первой встрече с ним одного моего знакомого поразил порядком нос Владимира Александровича.
- Ну, как тебе нравится Свеклин? задал я вопрос.
- Человек симпатичный, ответил мой знакомый. Но откуда он взял такой нос? Черт его возьми.
На это я не мог дать точного ответа и между прочим и сам, хорошенько вглядевшись в этот нос, понял, что в строении сего казового органа обоняния есть нечто такое, чего в других носах не замечается.
Словом сказать – нос крупный, но в сущности – это такая мелочь, такая внимания недостойная вещь, что не наткнись на нос мой знакомый, я бы наверно не поднял речи о ней. Да и наконец, кто знает, может быть Свеклину, как, становому, и нужен именно такой, а не другой нос? Нашил отечественным Лекокам необходимо широкое обоняние.
Дело впрочем но в носе, а кое в чем ином.
С Владимиром Александровичем Свеклиным, я познакомился пять лет толу назад; и по служебным отношениям, и по нашим изредка устраиваемым облавам, мы с ним состояли на приятельской ноге, и всегда я его поминал, как доброго хохла и обязательного человека. Малый он безобидный, пьян не напивается, в карты не играет и пять лет тому назад, кроме своей служебной деятельности, не имел никаких, душу услаждающих, развлечений, если не считать объяснений по доносам, которые строчили на него мерзкие людишки и от которых он сумел с честью отбиться, как человек в данных деяниях безупречный.
Мы часто встречались с ним в одном селе, около которого прекрасные угодья, где я бил пропасть дичи, и вот эта самая дичь возымела свое действие: узнав от меня, что бить дичь при известных условиях не так трудно, как это может казаться, Свеклин обзавелся пистонной двустволкой, начал возить ее с собой и даже застрелил однажды по пути кобчика… Потом год спустя, я выписал ему ружье центрального боя, а он достал где-то щенка сеттера и вырастил собаку. Настало лето, вывелись тетерева. Долго не думая, Владимир Александрович пустился совершать экскурсии по тетеревиным угодьям, стрелять и убивать, жарить и потреблять… Чего же больше?
Охотник готов…
К крайнему моему сожалению, мне ни разу не пришлось побывать в поле с Свеклиным, я вынужден был уехать из данной местности, и в течение целых двух лет не имел понятия о ходе охотничьего дела и вот теперь, вернувшись в знакомые места, я нашел, что Владимир Александрович шел гигантскими шагами по стезе дичестреляния. Мы опять встретились хорошими приятелями, я нашел что Свеклин все тот же Свеклин и тот же становой пристав, но оболочка совсем иная и притом такая оболочка, что диву дашься. Во-первых, три ружья центрального боя. Во-вторых, легавая. В-третьих, два смычка гончих… Ну, просто, «не подходи ко мне с отвагой» да и баста… Господи, думал я, как это иногда быстро происходят с людьми превращения, с людьми сорокалетними. Правильно говорится – седина в бороду, а бес в ребро. И признаться очень порадовался… самым, можно сказать, основательным образом.
Да и кто бы не порадовался на моем месте? Сделавшись охотником, Владимир Александрович; словно с цепи сорвавшись, начал рьяно преследовать нарушителей законов об охоте и стал внушать мужикам, владельцам ближайших угодий, чтобы они сделали запрет, установивши билеты, и разрешали охотиться за известную, довольно высокую плату. Внушение это воздействовало, впоследствии чего на Перевозских лугах появились столбы с безграмотными надписями, сулящими всякую «строгость законов». Дичи, впрочем, на сих лугах не прибавилось, и заплативши за билет, я как-то, проходив 6 часов по этим милым запретным угодьям, нашел четырех бекасов, коих и застрелил; затем застрелил 2-х кошек, из которых одна несла молодого дергача; прочел безграмотную надпись, пожалел о заплаченных за билет деньгах, и уехал. Впрочем, говорят, что уток было великое множество, и Владимир Александрович устраивал на них облавы и получил пропасть и мяса и перьев. Вообще он любит крупную дичь и преимущественно тетерева: мяса на нем вдоволь, ходить за ним удобно и стрелять по нем не ахти трудно, все это в совокупности пришлось по душе Свеклину, тем более, что выращенный им сеттер, по первому же полю, стал хорошо работать и обещал в будущем сделаться опытней самого охотника. Но будущее в руках судьбы: сеттер заболел и угас, и Владимир Александрович к Петрову дню, очутился без собаки. Стал он метаться туда-сюда. К, одному, к другому. Но кто же отдаст собаку в такую пору, хотя бы даже и становому приставу? И все таки судьба улыбнулась: собаку он достал, и в добавок, очень хорошую да еще и задаром. Собака эта красивая сука-сеттер, хотя и не совсем породистая, оказалась вполне пригодной: с хорошим поиском, порядочным чутьем, твердой стойкой, нестомчива и вежлива. Одним словом – в данную минуту, при данных обстоятельствах – чистый клад, и я, не шутя, позавидовал Владимиру Александровичу. Сам он, разумеется, был в восторге, тем более, что стрельба дичи шла необычайно удачно. Свеклин обрел место, где хороший охотник мог бы тешить себя всю осень, страшно обазартел и ополчился на тетеревей не только с урядниками, но и с сотскими и десятскими… Съездил туда один раз, привез 10-ть штук; съездил другой раз – привез 13-ть. Поехал в третий раз, может быть привез бы и еще больше, но дело не выгорело, во-первых потому, что он, кроме сотских и десятских, допустил в свою компанию одного страстного, хотя и малоопытного охотника, а во-вторых, что самое главное, покойник все дело испортил. Будь еще какой-нибудь путный покойник – еще бы туда-сюда, все таки не так обидно, а то и покойник совсем грошовый. Изволители видеть, угораздило умереть какого-то бедняка, не только без роду и племени, но даже и без пристанища, скитавшегося по белу свету и конечно полиция должна была принять участие в его похоронах. Как быть надо, Владимир Александрович распорядился, поручил дело это справить сотскому и, пользуясь свободным временем, приказал заложить лошадок, посадил с собой товарища и Альму – да и в путь. Но надо же такой случайности: только что из ворот, а навстречу – гроб. Фу, ты, гадость какая! И до того это неприятно подействовало на Свеклина, что он не только обругал сотского, но даже хотел вернуться и только благодаря неотступным просьбам товарища (черт бы ого побрал!) – поехал с самым мерзейшим предчувствием чего-то не совсем понятного но подлого. Да, предчувствие было, и лучше было отложить охоту… Лучше бы было, но ее не отложили. Путем-дорогой разговорились; на этом двенадцативерстном расстоянии, самой что ни на есть клятой дороги, впечатление мало-помалу сгладилось, а вид мелочей, в которых так много тетеревов, перспектива стрельбы, убиванья, щипанья, жаренья и маринованья такой заманчивой птицы, разожгли воображение Владимира Александровича: он забыл о существовании сотских и десятских, забыл о покойнике, а между тем покойник не дремал…
Славная местность Сенное: между крупными лесами, но тем не менее в полях, на ровной глади – необозримое пространство тех характерных мелочей, в которых так любит гнездовать и держаться тетерев. Тут все к его услугам: и кустарник, и сенокосы, и болотины с обильною некосью и кочками, и моховины с талом, и ягодники, и гречишные поля, и вода, в которой он так мало нуждается, и рослый молодняк, куда он сваливает осенней порой, и где его не вот-то получишь, – конечно, поздней осенью, когда птица взматереет и научится жить на свете; но зато, по лету, жизнь тетерки с выводком, в мелочах, – беда неминучая, потому что улететь ей из-под выстрела, в кустарнике, в полроста человека, решительно не представляется никакой возможности: или нужно иметь особенное счастье, или нужно, чтобы выстрелы посылались пылаемыми, или необходимо, чтобы в это дело вмешался какой-нибудь покойник. И вот такая счастливая тетерька нашлась, и нашлась именно потому, что Владимир Александрович встретил покойника.
Вечерело. Жара спала: по низам потянуло прохладой, и выводки, обычным делом, пошли на жировку. Охотники стали у мелочей, вооружились и двинулись на поиски. Красивая и добрая Альма, беспечно и весело ввалилась в кусты и почти с места заискала, прихватила и повела по выводку тетеревей. Цыплята были мелки и опытная матка, зачуяв опасность, повела их пешком. Собака шла медленно и верно. Следом за ней, торопливо волнуясь, шел Владимир Александрович, имея справа молодого товарища, слева – же сотского, – и жерла трех централок, по первому мановению птицы, готовы были грянуть и разразить ее. Наконец матка не выдержала назойливого преследования – взгремела, вместе с одним из детенышей; раздались выстрелы. Свеклин промазал по тетерьке, сотоварищ его убил цыпленка. Обстоятельства сии еще более взволновали Владимира Александровича. Во-первых, промах, в присутствии стороннего, благородного свидетеля, и во-вторых, сей самый свидетель уже запасся жарким. Между тем Альма, не разделявшая ни этих волнений, и чуждая соображений о жарком, делала свое дело, и обойдя бежавшую выводку, встала напротив. Свеклин торопливо вложил патрон; еще два шага: вскочил тетеревенок и потянул низом. Раздался выстрел… Испуганная птица взмыла кверху. Заряд угодил в собаку – и бедная Альма, с простреленным боком, в предсмертных конвульсиях, упала на землю. Достойная награда за безупречную работу!..
Свеклин был, конечно, страшно смущен и раздосадован; он тотчас же уехал домой, не позволив даже сотоварищу найти и взять убитого тетеревенка, и всю дорогу бранил и покойника, сыгравшего такую подлую шутку, и людей, которые черт знает зачем – лезут в компанию, великодушно уверяя, что охотиться по тетеревам в компании – невозможно, и что всякий покойник есть не только сам по себе мерзость, но всегда наделает мерзостей и своим кандидатам.
Прав ли он, и насколько прав, предоставляю судить другим, но после этого, и еще другого случая на облаве, мне стало совершенно ясно, что три централки еще не образуют охотника, и что алчность в благородность деле охоты есть великая пагуба, и с делом этим несовместима. Чтобы быть охотником, – недостаточно иметь много ружей, недостаточно судить и рядить, ничего не смысля в данном деле, – даже недостаточно убить собаку, вместо тетерева. И вот в силу всего этого, я не могу признавать господ Свеклиных охотниками, и раньше других – Владимира Александровича. На охоту у него свои особые взгляды, с точки зрения промысловой алчности. Послушайте его рассказ об убийстве сотрудницы, при стрельбе дичи, и вы поймете, во-первых, что виноват покойник, которого пришлось хоронить полиции, и сотоварищ, убивший тетеревенка, а вовсе не он, Владимир Александрович; и во-вторых, поймете вы также, что ему жаль не Альмы, а собаки, лишившись которой он потерял возможность убивать тетеревов и мариновать их. Да и жаркое из них прекрасное… а ведь в охоте господ Свеклиных это главное – и, раньше других, опять-таки у Владимира Александровича…
Была облава… Свеклин имеет возможность устраивать эти облавы, и даже любит это дело, потому что оно ему ничего не стоит, а между тем, во-первых, как будто бы клонится к народному благу, и во-вторых, дает и шкуры и мясо.
Что такое облава – это известно каждому охотнику и даже многим совершенно не охотникам. Ныне все знают, что в большинстве случаев облавы безурядны и поэтому неудачны, и думаю, очень немногие из охотников бывали свидетелями той страшной паники, которую нагоняет на рябчика крик загонщиков. Птица падает, словно обмирает, парализованная страхом – и ее берут руками. Я сам долго не знал этого, нигде об этом не читал и к рассказам об этом относился с большим недоверием, пока не убедился, что это факт, не подлежащий ни малейшему сомнению;
Так вот была облава. Расставили нас, по обыкновению, черт знает как; гнали беспутно, но тем не менее убили четырех волков, и когда сошлись охотники и кричане около этих трофеев, один мужичек принес взятого им руками живого рябца. Сейчас же пошла, конечно, погласка, и рябец очутился в руках Владимира Александровича…
- Пустите ого, Владимир Александрович, – заговорили истинные охотники…
- Какие у вас, господа, странные взгляды, ответил Свеклин с усмешкой. – Это все вы проповедуете, – обратился он ко мне. – Пустить? Да ведь из него выйдет прекрасное жаркое.
- Да, полно-те, – возразил кто-то.
- Ну, пустите его и стреляйте; улетит – его счастье, убьете – жаркое.
Но Свеклин не внял этим благородным протестам. Заслышав мое – «дайте посмотреть» – и, с полицейской прозорливостью, предугадывая в этом подлог, он с гаденькой улыбочкой торопливо придушил свою жертву.
Резкое слово – живодер – невольно сорвалось у меня с языка. Он слышал это слово и ничего не возразил…
И мерзок он мне был в эти минуты, потому что он господин Свеклин, потому что он мнит себя охотником… И этих господ Свеклиных – немало по белу-свету, и эти господа Свеклины зачастую, подобно господам Молчалиным, «блаженствуют на свете»…
И судьба посылает им и ружья, и собак, и свободное время, и обстановку, и все это для того, чтобы живодерствовать…
Дмитрий Вилинский, 1890 год.
Похожие статьи:
Комментарии