.: Поиск :.
-
.: Случайные фото :.
.: Партнеры :.
.: Рубрики :.
.: Страницы :.
Два поля с графом Л.Н. Толстым
Воспоминания старого охотника
Мне теперь пятьдесят четыре гола, на охоту езжу только с ружьем, и то редко, но, припоминая охоты прежнего времени, я вспомнил подробности двух охот с графом Львом Николаевичем Толстым, нашим маститым писателем. Это было в шестидесятых годах прошлого столетия. Как ни странно звучит эта фраза, но это так: у нас теперь 1901 год, а это было именно, если не ошибаюсь, в 1860 или 1861 году (в год освобождения крестьян). Отец мой был мировым посредником первого призыва, но на охоту все-таки ездил: он был страстным борзятником. Мне тогда было лет четырнадцать, не больше, но и я тоже страстно увлекался охотой. Нас было три брата, и до поступления моего в университет в 1864 году мы обзавелись стаей гончих.
Не могу не вспомнить этих прекрасных собак, от которых и пошли все наши гончие. Два смычка – две выжловки и два выжлеца, были получены от моего дяди, брата моего отца, Сергея Михайловича Глебова, страстного и опытного охотника, унаследовавшего всю охоту моего деда Михаила Петровича Глебова, владельца села Панина Крапивенского уезда Тульской губернии, а один смычок – два выжлеца были выписаны из Пензы от другого нашего дяди Николая Михайловича Глебова. И что это были за собаки! Выжловка Стройна, багряная, глаза как спелые вишни, навыкате, голова квадратная, что особенно ценится знатоками, гон прямой, серпом и две пары сухих ног с литыми мускулами – вот портрет Стройны. Выжловка Чароти, пегая, от выписанной дедом из Англии выжловки, тоже Чароти, из породы фоксхаундов, тоже красавица. Выжлец пегий Бургам и сын Стройны, тоже багряный выжлец Волторн, были известные зверогоны, особенно последний. Наконец, два выжлеца из Пензы, Гуслан и Неруа, оба полово-пегие, уступали первым четырем в гоньбе, но оба были с чудными голосами и заливом; затем от них уже были и щенки.
При гончих были два доезжачих из старых, еще дедовских слуг: знаменитый по сметке и по голосу Иван «Рушильщик» (его отец был действительно рушильщиком) и выжлятник Елистрат, тоже недурной ездок, но уступавший первому и в лихости, и в порсканьи. Не могу не сказать об Иване несколько слов. Это была выдающаяся личность. Он хотя и запивал, но такого страстного, умного и верного слуги уже не встречал я более. Достаточно вспомнить, что, когда мой отец отпустил его как псаря, его сейчас же взял епифановский помещик Иван Артемьевич Раевский и затем назначил его к своим детям, и не столь стремянным, сколь в помощь к учителям детей, сделал его «дядькой», прямо воспитателем младших детей!
Обзаведясь такой стаей и такими охотниками, мы охотились на славу; охотились почти двадцать лет. С 55-го года отец стал брать нас, детей, на охоту, и в 75-м году, в год моей свадьбы, закончил я мою охотничью карьеру: не езжу больше уже в отъезжие поля и года три уже как не садился в седло.
Вернусь, однако, к прошлым охотам с графом Л.Н. Толстым. Граф, я думаю, давно уже забыл эти охоты, но я их помню хорошо. Мне было тогда, как я говорю, лет четырнадцать-пятнадцать, а граф был уже лет тридцати-тридцати пяти, и теперь, перечитывая дорогие страницы «Войны и мира», я умиляюсь душою, вспоминая охотничьи впечатления героя романа Николая Ростова, и проверяю свои.
Обе охоты были в Веневском уезде, в имении князя Евгения Александровича Черкасского (несменного веневского предводителя дворянства более двадцати пяти лет). Князь Черкасский, хотя и не считался охотником, но был любитель лошадей, ездок и гостеприимный хозяин. К нему-то первоначально и приехал граф Лев Николаевич и пришли, кажется, борзые его брата Сергея Николаевича Толстого, а затем приехал Иван Артемьевич Раевский со своими собаками; к нам же пришла охота каширского помещика Александра Павловича Елагина и приехал его родственник, известный борзятник 50-х годов Василий Евграфович Кобылий (охотник на зайцев и лисиц, но волков боялся).
Все побывали у нас в Казакове, но после двух неудачных полей решено было воспользоваться любезным приглашением князя Черкасского, у которого тоже были дети нашего возраста, и брать его леса около сельца Гурьева.
Первое поле брали мы в ближайшем лесу на берегу реки, в каменьях. Местность живописная и верные выводки лисиц (теперь там, увы, ни лисиц, ни зайцев нет). Затравили двух лисиц, а третью, обманувшую собак, преследовал полями граф Лев Николаевич Толстой, и с таким пылом, что лошадь (как сейчас помню – полукровка, караковая матка) пришлось обливать, кажется, из соседнего ручья водой. Лисица ушла, но скачки было много, и охота была интересная.
Второе поле было еще интереснее. Решено было брать отъем, где предполагались волки, около казенной засеки. Утро было чудное, тихое, со свежим ветерком; на небе ни облачка; хлеба – овес и греча – были еще в полях, в копнах; я это хорошо помню (охота была в последних числах августа). Мы выехали рано. Все борзятники разравнялись полем, отделявшим остров от засеки, – а их было до пятнадцати свор и, наконец, все стали по лазам. Я, как старший из моих братьев, имел уже свою свору собак и занимал уже отдельное место, братья же мои были под надзором нашего дядьки, известного тоже борзятника глебовской охоты, Хрисанфа Иванова-Бакулина, который стоял с детьми (как называл он нас, даже и меня в том числе, до 20-летнего возраста) на этот раз без собак и отдельно, несколько позади.
Я выбрал место около довольно топкой лощины, тянувшейся поперек поля, от леса к засеке, но под прикрытием нескольких копен овса, а по ту сторону лощины, влево от меня, стал борзятник графа Толстого с тремя кобелями; у меня же в своре был черно-пегий псовый кобель Тиран, бравший волка, и две английские суки, злобные к лисе, но волка не видавшие. Выше охотника, тоже слева от меня, но только несколько на горе, в кустах, стали на опушке почти все владельцы охот: Раевский, Толстой, Черкасский, Кобылий и мой отец, и при них шесть борзых, а сзади них, за кустами, стали все остальные охотники, так что я стоял вправо последним.
Прошло с час времени; гоньбы не было слышно. Впереди меня в полуверсте – остров, в который бросили гончих, а сзади в ста саженях – казенная засека; поле хорошее, есть где потравить; я, хотя и молодой охотник, но все это соображал. Вдруг, почти против меня, со стороны леса, позыв в рог по волку (голос по красному зверю) – и забилось охотничье сердце… Собаки вздрогнули, поднялись, смотрят вперед, смотрю и я, насторожилась и моя беленькая, со стриженой гривой лошадка (первый мой охотничий конь), но все-таки едва не проглядели зверя. Гоньбы, как я сказал, не было слышно: гончие, как оказалось, вынесли по следу уже позднее, а впереди меня, несколько влево, вдруг совершенно неожиданно мелькнула из-за копны огромная голова серо-желтого (по времени) матерого волка, а затем и согнутая его спина. Собаки рванулись, свора отдана, «улю-лю!», – и волк, встретив собак, сразу замахал, наддал, вытянув борзых в нитку, и пошел влево к лощине. В лощине собаки мои завалили волка, это им удалось, и волк сгоряча полетел с собаками через голову, но моя лошадь в лощине увязла. Волк справился, встряхнулся, оторвался, выбрался на бугор и полетел на графского охотника.
Выбрался из лощины и я, вижу картину: несутся к волку прямо в лоб все три графские кобеля. Волк забочил в сторону, мой Тиран его достал, кобели накрыли; вижу «звезду», думаю: «все кончено», но волк снова встряхнулся и опять оторвался, и опять наддал. Догоняют его одни мои суки, но, поравнявшись с ним, летят в стороны, как ужаленные; кобели же все отстали, отстали и мы. Волк несется полем в гору к кустам; его встречают шесть свежих собак; поспели и наши. Итого, двенадцать собак валяют волка раз до восьми; все охотники пытаются принять волка, но напрасно. Князь Черкасский на своем пони прыгает с револьвером через волка и собак… Но вот собаки слабеют, волк же чаше встряхивается, а тут – кусты, в кустах во лк оттерся и ушел в засеку, куда проводил его мой отец на своей рыжей матке. Такова сила матерого волка.
Рассказы о том, как у всех на глазах графу Льву Николаевичу Толстому, тогда самому молодому и энергичному изо всех встретивших волка охотников, мешал слезть и заколоть волка трус Кобылий, долго занимали нас всех в тот вечер за ужином у князя Черкасского, а револьвер князя так и не был пущен в дело.
Михаил Глебов.
Похожие статьи:
Комментарии