.: Поиск :.
-
.: Случайные фото :.
.: Партнеры :.
.: Рубрики :.
.: Страницы :.
Дождик захватил
Хрустит валежник под ногами, шелестит желтый опавший лист, посвистывает ветер между березовою и осиновою порослью. Пни, пни, гниющие и поросшие мохом пни без конца. Холодно, сыро. Сентябрь на исходе. Солнце то проглянет на минуту из-за туч, то опять скроется. Впереди бежит охотничья собака, останавливается и нюхает воздух; понюхает и опять побежит. Сзади следует барин в охотничьем костюме. Все на нем новое, казовое, хорошее. Прелестная двустволка висит на плече, у бедра пустой ягдташ и неизбежная франтовская фляжка с привинченным к ее горлышку серебряным стаканчиком. Рядом с барином идет красноносый гунявый мужичонко – егерь Панкрат с тульским ружьем на плече. На голове у него замасленный картуз с разорванным пополам козырьком. Одет мужичонко в какую-то рваную женскую кофту, опоясанную ремнем, из которой местами видна вата. Панкрат полупьян, ступает стоптанными сапожонками нетвердо и говорит без умолку, сообщая барину разные новости.
- А вчера вот тоже случай… Не думали и не гадали… Да и никогда этого у нас в нашей округе и не было. У Кокорихи в усадьбе флаг украли, – говорит он. – Кокорихину усадьбу знаете – так вот у ней. Вчера их работник в Сережинском кабаке сказывал. Пришли, сняли с мачты и увели. Ни в жизнь у нас этого не случалось, чтоб у своих воровать. Чужих обворуют – это точно, а чтобы своих – ни Боже мой. И куда им флаг? Впрочем, и то сказать: на кушак годится. Дозвольте, Алексей Павлыч, папиросочку закурить.
Барин вынул портсигар, достал папиросу и подал.
- Набаловался я с господами насчет папиросок. Своя-то трубка уж и не курится, – продолжал Панкрат. – Право слово. Да и вообще у нас ноне… Господин Портяев уж на что мужчина строгий, за семью замками живет, а и у него с неделю назад кучерский кафтан из сарая ушел. На солдат полагают. Копали тут у него солдаты картошку. Испьянствовался ноне народ ужасти как – вот это отчего. Пьянства да буянства такие пошли.
Барин улыбнулся, посмотрел на красно-сизый нос Панкрата и сказал:
- Не тебе осуждать пьянство. Слепой кривому глаз колет.
- Зачем так! Я, сударь, этому подвержен, это точно, но я себя соблюдаю. Я егерь, мне не выпить нельзя, потому должность у нас такая треклятая, а чтобы дебоширить и драться я – упаси Боже. А ведь это что же: вчера у Сдвиженского мужика дух отшибли, губу разорвали – до того колотили. И из-за чего началось?
Продал он попу улей, получил деньги, пришел в кабак…
- Панкрат! Да скоро ли куропатки-то? – перебил его барин.
- Наведу, наведу. Вы, ваше благородие, насчет куропаток не сумлевайтесь. Ваши будут. Деваться им некуда. Вот сейчас лядину пройдем, на сухое место ступим – тут они и будут. Выводки – прелесть. Вон уж собачка их почуяла. Ах, то есть и собака же у вас, Алексей Павлыч!
- Да, это пес добрый! – отвечал барин.
- Цены нет вашей собаке. Смотрите, как бы не украли.
- Типун тебе на язык.
- Нет, я к тому, что воровство-то ноне у нас… На прошлой неделе ехал балахновскпй сторожи сапоги новые вез, заехал в кабак в Сережине, приезжает домой пьяный – нет сапогов. Народ-то уж нынче очень избалован стал.
- Не тебе осуждать. Ты, брат, сам избалован.
- Одначе я не ворую.
- Врешь. У Коромыслова щенка украл.
- Так ведь это я не для себя, а для Валентина Павлыча. А для Валентина Павлыча я не токмо что щенка – ребенка уворую. Очень уж господин хороший. Два рублика мне за щенка-то пожертвовал. То есть верите, Алексей Павлыч, до чего ноне народ избалован! Тут вот у нас в четырнадцати верстах мужик Давыдка есть. Еж он по прозванию. Так за двадцать четыре рубля жену свою барину-охотнику продал. Тот так и увез ее в Питер. Теперь у него в Питере живет и в браслетах щеголяет.
- Скоро ли куропатки?
- Да уж наведу. Будьте покойны. И такие, сударь, выводки, что вы вот из этого самого серебряного стаканчика два раза мне поднесете за них. С чем у вас ноне фляжка, Алексей Павлыч?
- С березовкой, – отвечал барин.
- Чудесная водка, пользительная. Кустик вот сейчас на бугорке выбрать, на пеньке присесть первый сорт. Жену свою продать! Ах ты Господи! Ну нешто не баловство это? Оттого тут у нас и хлебопашество всякое упало. Катушкина знаете? Кривой такой. Ноне и не сеял. Дочь отпустил в куфарки, сыновья на извозе ездят – тем и питается. А уж и пьет же!
- Да ведь и ты не сеял.
- Я? Я другое дело. Я егерь. Зачем мне сеять? Я от господ питаюсь. Меня господа прокормят. Стаканчик поднесут, колбаски с булочкой дадут на закуску – вот я и жив. Да и не стоит сеять-то ноне, ваше благородие, будем говорить так. Вот я свои полоски старосте за девять рублей сдал и прав. Чего мне? Старуха моя брусникой да грибами заработает. Корье ноне ее звали драть – и то не пошла… Чего, я говорю, ты, дура, не идешь? Ступай! По крайности мужу на вино заработаешь. «Нет, – говорит, – Панкрат Семеныч, будете вы и от господ сыты…» Вот старуха у меня обленилась, это точно. Она набаловалась – это действительно. В праздник без сороковки обедать не садится. Я-то по праздникам все с господами на охоте, так ее и поучить хорошенько некому – вот через это и избаловалась. Прежде она у меня и сеяла, и картошку сажала, а теперь вот что ты хочешь! «Зачем, – говорит, – Панкрат, нам сеять? Сдаем мы за тридцать рублей на лето избу господам охотникам – вот мы и живы…»
- Смотри. Что это? – прошептал барин.
- Кажись, куропатка, – тихо отвечал Панкрат. Собака замерла и сделала стойку. Пауза. Раздался выстрел, за ним другой, наконец третий. Оба промахнулись. Птица захлопала крыльями и виднелась между голыми деревьями.
- Заряжайте скорей, Алексей Павлыч, заряжайте, – говорил Панкрат.
Барин вложил патрон, но было уже поздно. Стал заряжать свое тульское ружьишко и Панкрат.
- Какая досада! – говорил барин. – Какой тетерев здоровый был.
- Не обижайтесь, Алексей Павлыч, сейчас на куропаток наведу, – утешал его Панкрат. – Дождик-то только вот разве что начался. Ах, уж и погода-то нынче! Передохнуть дождь не дает. Только выглянет солнышко – смотришь, опять скрылось за тучу, и зарядил дождь. Ведь вот весь мокрый иду. Вот кабы теперь да из фляжечки вашей… – начал он заискивающим тоном.
- Наведи прежде на выводок, – перебил его барин.
- Наведу, Алексей Павлыч, сейчас наведу. Давайте вот влево держать на сторожку. Тут сторожка сейчас будет. Ведь вот от порубки охраняют лес, а смотри, как везде вырубили! То и дело свежие пни попадаются. Ох грехи, грехи! А и грешен же здешний сторож Ефим. Только слава, что сторож, а будем говорить так, что первый мазурик, со всеми ворами заодно. Дай полтину и руби. Ужасти как нынче народ избаловался!
Лес становился гуще. Показалась сосна.
- Вы вот давеча, Алексей Павлыч, говорили насчет посевов, – опять начал Панкрат. – А стоит ли по нынешним временам сеять? Вот я сдал свои полоски старосте и прав. Овес ноне у лавочника купить – четыре рубля с гривенником, картошку вот по тридцать пять копеек мешок продают, рожь нипочем, сено никто не покупает даже, так какой тут посев! Так уж разве у кого заведено, так чтобы не останавливать. А мне какой расчет? Лошади у меня нет. Коровенка… Да и коровенку к зиме думаем продать. А ведь за коровой уход нужен. А старуха у меня обленилась. А потом ежели говорить так, то я от господ сыт, а ей дочка из Питера нет-нет да и вышлет что ни на есть. У меня, ваше благородие, дочка хорошо в Питере живет, на манер барышни живет. То есть она, собственно, у барина в услужении, и надо бы ее, шкуру барабанную, хорошенько мне проучить за ейное уксусное поведение, ну да кто Богу не грешен, царю не виноват. Берегу ее, чтобы под старость нас с старухой кормила. Она и теперь: то мне на табак, то старухе свои обносочки с оказией… Нынче господских сигарок пятнадцать штук мне прислала, потом жилетку такую травками господскую от своего барина. Не сумел только я сберечь ее, а жилетка чудесная была, дай Бог здоровья Танюшке. Танюшкой у меня дочь-то звать. И как это только она над своим барином властвует, так это просто удивительно! Пожилой уж он и с женой не живет. Да вот на это дал ей Господь разум. В бархатном платье щеголяет, при цепочке и при часах ходит. По весне я возил господину Голубцову щенков от евонной рыжей суки, так заходил к ней. Бикщтес изжарила и сразу полдюжину пива выставила. «Тятенька, кушайте, тятенька, закусите». Нет, она, хоть и набаловавшись, а почтительная. Три рубля потом мне на дорогу дала, слова не сказала. Живет она у барина по кухарочной части, а ежели будем рассуждать так, то на манер как бы в воспитальницах. Пошла она меня провожать на железную дорогу, вырядилась, так я думал, что барыня. Ей Богу. Сзади это у ней во как оттопырившись.
- Где же выводки-то? Где куропатки? – перебил Панкрата барин.
- А вот сейчас. Уж я наведу, наведу вас, Алексей Павлыч, имейте только терпение. Одно вот, что дождь, а куропатка, она дождя не любит. Эх, дождь-то зачастил! А ведь вы, барин, промокни, – сказал Панкрат.
- Да. Но что же из этого?
- И я-то промок. Конечно, мы к этому привычны, но главная штука та, что куропатка дождя боится. Зря идем. Лучше переждать дождик. Переждать и пообсушиться. Вон сторожка стоит. Тут можно.
- Знаю, знаю, к чему ты подговариваешься, – пробормотал барин.
- Эх, ваша милость! Нам бы только господам угодить, потому мы обязаны указать такое место, где господин обсушиться может. А здесь в сторожке сторожиха вашей милости и самовар поставит и все эдакое.
Панкрат наклонился к уху барина и шепнул:
- Здешняя сторожиха и коньяк для господ охотников держит. Право слово, держит. Привозят им его, а они для господ…
Барин улыбнулся.
- Веди, веди к ней. Что уж с тобой делать!
- Да я не для себя. Видит Бог, для господ.
Панкрат посвистал собаку и повел барина к почернелой сторожке, выглядывавшей из-за молодых деревьев.
А дождь так и сеял, как сквозь сито.
Лейкин Н.А., 1893 год.
Похожие статьи:
Комментарии